Валерий Ильин Археология детства Психологические механизмы семейной жизни




страница7/13
Дата25.08.2016
Размер2.85 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13

В современной психологической науке весьма распространенным является взгляд на стыд как на

“инфантильную эмоцию, явно недостаточно изученную из-за того, что в нашей цивилизации она так рано и так легко поглощается виной. Стыд предполагает осознание того, что некто полностью разоблачен, раскрыт, что на него смотрят... Некто виден, но не готов к тому, чтобы быть видимым; вот почему в снах о стыде на нас смотрят тогда, когда мы не полностью одеты, в ночной рубашке, “со спущенными штанами”4.

Возможно, кто-то из уважаемых читателей в этом месте испытает прилив раздражения и скепсиса в адрес “бездуховного западничества” и “примитивного психоанализа”, во всем ищущего явные и неявные сексуальные мотивы. Но давайте не будем спешить с выводами и ярлыками и попробуем разобраться спокойно.

В этом смысле стереотипная формула “как тебе не стыдно делать то-то и то-то, ты уже большой (большая)” очень характерна. Ведь ребенку, согласно нашим культурным архетипам, до определенного возраста нечего стыдиться своего обнаженного тела. Вот если ты уже большой — то тогда... Хотя, если быть последовательным, и тогда стыдиться скорее следовало бы не тому, кого застали в комнате в момент переодевания, а тому, кто вошел без стука! Между прочим, многие родители именно так входят в комнаты своих уже взрослых детей. Одна молодая женщина как-то рассказала мне, как ее отец однажды вошел в комнату в момент, когда они с мужем занимались сексом! Дело происходило днем. А папа, которому что-то понадобилось, был, видите ли, убежден, что мужчину и женщину можно застать в постели исключительно на ночь глядя. Но я немного увлекся...

Как уже сказано, ребенку, которому только-только миновал год, не стыдно быть голым. Более того, ему вообще нечего стыдиться. Ведь он, повторюсь, еще не научился ни обманывать, ни лгать, ни лжесвидетельствовать. У него еще нет и не может быть сознательного намерения причинять кому-то вред. Следовательно, лукавят и лгут родители, когда стыдят свое дитя. Смысл этого действия на самом деле состоит в том, чтобы через стыд индуцировать чувство вины. Каждый из нас знает из собственного жизненного опыта, насколько это дискомфортное, гложущее душу чувство. В результате у ребенка на уровне “стимул — реакция” складывается четкий ассоциативный ряд: если я сделаю это или поступлю так, то мне будет очень плохо. Как видим, применительно к данной ситуации за рассуждениями о “духовности”, “нравственности” и бытовым морализаторством скрывается бихевиоральный (поведенческий) тренинг или, если хотите, дрессировка в самом примитивном, я бы сказал, даже патологическом варианте.

Патологическом постольку, поскольку чувство вины, по моему глубочайшему убеждению, представляет собой абсолютно деструктивную эмоцию и имеет такое же отношение к нравственному началу в человеческой душе и пресловутому “голосу совести”, как боль, причиняемая садистом, к необходимости удалить воспаленный аппендикс. Мне уже неоднократно приходилось отмечать, что совесть есть голос духа, Божественного начала в человеческой душе. Если мы и испытываем дискомфорт от ее проявлений, то это свидетельство борьбы духовно здоровой части нашей личности с поселившейся в душе своего рода инфекцией — грехом. Это боль, причиняемая врачом в процессе исцеления. Совесть толкает нас к раскаянию в неправедном поступке. А раскаяние — к тому, чтобы исправить причиненное зло, насколько это в наших силах, или, по крайней мере, покаяться в нем перед Богом и людьми. Чувство же вины — это бесконечное самокопание без покаяния. Это поиск в нашем прошлом новых и новых подтверждений того, что с нами что-то не так. Оно, как правило, толкает людей на новые проступки и преступления, поскольку вывод, к которому приходит человек в результате такого самокопания, можно сформулировать примерно следующим образом: “Я все равно не способен ни на что хорошее. Всю свою жизнь я делаю что-то не то”. Если, придя к такому умозаключению, индивид не решает избавить мир от своего присутствия, он начинает либо мстить, либо просто оставляет все как есть, иными словами, будет продолжать отравлять жизнь себе и другим. Это о чувстве вины вообще.

Применительно же к детям оно носит вдвойне патологический и деструктивный характер. Годовалому ребенку нечего стыдиться, и он не может быть ни в чем виноват! Ведь о вине индивида в объективном, юридическом, так сказать смысле, может идти речь только в том случае, если он сознательно нарушил какие-то взятые на себя обязательства или установленные правила. Вспомните мое замечание о наказании. Но ребенок в этом возрасте еще не принял на себя обязательств. Он не знаком с правилами. И все его действия, как мы уже видели, на этом этапе определяются объективными потребностями его развития. Получается, вина ребенка в том, что он такой, какой он есть, что он растет и формируется как личность!

Именно такой урок дают своим детям любители “пристыдить”. Малыш приходит к выводу, что с ним “не все в порядке”. Отсюда — низкая самооценка. Он быстро учится тому, что нельзя показывать окружающим не только определенные части тела, но и свои чувства, эмоции, желания. Это “стыдно”! Отсюда возникает проблема взрослых, которую очень точно сформулировал герой моего любимого телесериала, по-настоящему человечный и потому по-настоящему обаятельный инопланетянин Гордон Шамуи (Альф): “Похоже, на этой планете никто не говорит о том, что он думает на самом деле”. Мало того, ребенок учится, что стыдно не только показывать другим, но даже иметь внутри себя определенные чувства и эмоции. Так формируется тип личности, который принято называть истерическим.

Типичная реакция малыша, подвергшегося “воспитанию” стыдом, — спрятаться, убежать. Очень часто она проявляется в том, что дети закрывают лицо руками.

“Если ребенка слишком много стыдят, это приводит к возник­новению у него не чувства пристойности, а тайного стремления постараться убраться вон со всем тем, что имеешь, пока тебя не видят, если, конечно, результатом не окажется нарочитое бесстыдство”5.

В подростковом возрасте это тайное стремление может реализовываться буквально — в виде побегов из дома или опосредованно — через участие в неформальных, зачастую асоциальных молодежных группировках. У более старших людей оно часто проявляется в форме бегства в наркотики или алкоголизм. При этом скрытым мотивом, стоящим за таким поведением, нередко выступает неосознанная тяга к самоубийству через саморазрушение. То есть человек подсознательно приговаривает себя за свои “несовершенства”, за то, что “стыдно” жить среди людей таким, какой он есть. Проще действовать в соответствии с принципом: “Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас”.

Известны и случаи, когда индуцирование родителями стыда и вины в возрасте 1—3 лет приводит к “нарочитому бесстыдству” в детях. Великолепный пример такого поведения приводит уже упоминавшийся доктор Добсон. Он рассказывает историю десятилетнего мальчика по имени Роберт, угрожавшего матери и другим взрослым (и осуществлявшего свои угрозы) раздеться догола в публичном месте, если не будет выполнено то или иное его требование или желание. Данный случай интересен еще и потому, что помимо нарочитого бесстыдства Роберт использовал и оба других упомянутых мною способа деструктивного поведения — угрозу и шантаж. Всему этому мальчик, безусловно, научился в более раннем возрасте у своих родителей. Не имея возможности достичь взаимодействия с родителями, Роберт усвоил у них науку завоевывать власть над другими людьми, используя те способы, которыми отец и мать демонстрировали собственную власть, подавляя его, когда он был совсем маленьким.

Здесь я хочу остановиться еще на одном глубинном источнике, порождающем столь деструктивное поведение многих взрослых по отношению к собственным детям. Причина эта — страх. Мы с вами уже рассмотрели типичную риторическую фигуру, характерную для стремления индуцировать чувство стыда и вины, и отметили присутствующее в ней искусственное завышение возраста ребенка как непременное условие генерирования упомянутых чувств. Но та же самая фраза, содержащая утрированное повышение возрастной планки, работает и в обратную сторону. Она обеспечивает псевдореалистическую подпитку архаичных страхов, живущих в бессознательном родителей и активизирующихся в такие моменты. Попросту говоря, маленькая девочка в реальной жизни может плакать по совершенно пустяковому поводу и вовсе без повода точно так же, как она может в какие-то моменты представать без одежды перед другими людьми без ущерба для общественной нравственности. И, следовательно, не давать взрослым легитимного повода для вмешательства и оценки происходящего. Однако архетип плачущего ребенка сам по себе, вне реального контекста ситуации, затрагивает крайне чувствительные струны в душе очень многих людей, активизирует архаичные страхи, связанные с личностной историей и историей человечества вообще. В этом смысле очень показательна, на мой взгляд, избитая фраза Ф.М. Достоевского о том, что все блага мира не стоят единой детской слезинки. Характерно, что, будучи глубоко религиозным человеком, Федор Михайлович в своем обобщении принял “слезинку” как непременный атрибут страдания, проигнорировав возможность появления этой самой “слезинки” в глазах ребенка, пребывающего, скажем, в состоянии умиления во время молитвы.

Активизация страхов в родительской душе порождает состояние дискомфорта и стимулирует действия, направленные на устранение внешнего источника такого дискомфорта — попросту говоря, на прекращение детского плача. Искусственное же повышение возраста ребенка на подсознательном уровне создает, так сказать, “правовое поле” для подобного рода вмешательства. Если маленькая девочка может плакать по пустякам, а то и вовсе без особого повода, то для слез “большой девочки” (читай: взрослого человека), согласно обыденным представлениям, должна быть веская причина. Должно произойти нечто действительно болезненное или даже страшное, оправдывающее родительскую активность.

В этом смысле еще более показательным является сакраментальное: “Настоящие мужчины не плачут!”, адресуемое мальчикам. Заметьте, что здесь отсутствует даже апелляция к искусственно завышенному возрасту. Мальчик по определению лишается права на выражение соответствующих чувств едва ли не с пеленок! При взгляде со стороны в глаза бросаются сразу два уровня абсурда, заключенных в этой идиоме. Во-первых, настоящие мужчины как раз плачут именно по причине того, что они настоящие (разумеется, речь идет не об истерике в мужском исполнении). Не плачет Терминатор — как раз в силу своей “ненастоящести”, искусственности в буквальном смысле слова. Во-вторых, маленький мальчик пока еще не является мужчиной по закону природы, и любая попытка искусственно сделать его таковым раньше времени с неизбежностью приводит к утрате настоящего мальчика и появлению ненастоящего, в смысле неполноценного, мужчины.

Такое положение вещей обусловлено тем, что мужчины объективно — и в силу природных особенностей, и в силу специфики социального научения — как правило, по сравнению с женщинами более толерантны к боли как физической, так и душевной. И, следовательно, чтобы довести мужчину до слез, требуются более веские причины. Как метко заметила известный психотерапевт Елена Лопухина: “Одна мужская слезинка стоит тысячи женских слез”. Естественно, что вид плачущего мальчика, как правило, действует на родителей сильнее, чем вид плачущей девочки, и толкает их к еще более деструктивным действиям в стремлении избавиться от собственного дискомфорта. За обращенной к ребенку фразой: “Как тебе не стыдно, настоящие мужчины не плачут!” скрывается подтекст, провоцирующий возникновение на бессознательном уровне не только чувства стыда, но и страха. Страха утраты мужской идентичности или, если использовать психоаналитические термины, страха кастрации*.

Эрик Эриксон выделяет еще одну устойчивую инфантильную эмоцию, формирующуюся у ребенка, не имеющего возможности проявлять свою автономию и исследовать мир. Речь идет о сомнении:

“Сомнение — родной брат стыда. Если стыд зависит от сознания своей прямоты и открытости, то сомнение имеет дело с сознанием того, что ты имеешь лицевую и оборотную стороны (перед и зад), и особенно того, как ты выглядишь со спины, то есть за пределами видимости”6.

В последующем такое тотальное сомнение, сформированное до трех лет, может не только проявляться в форме мнительности и нерешительности, но и привести к параноидальным страхам. Сомнение часто является результатом стремления взрослых к тому, чтобы ребенок “все делал правильно”. И урок, усваиваемый малышом в результате этих стараний, выглядит следующим образом: “Чтобы быть хорошим, я не должен ошибаться”. Такие дети впоследствии нередко становятся очень старательными, аккуратными и радуют мам и бабушек успехами в школе. Проблемы возникают позже. Например, многие девочки-отличницы в старших классах школы, а затем в институте приобретают сомнительную славу “синих чулков”. Хуже того, зачастую, имея вполне привлекательные внешние данные, они со временем превращаются в старых дев. Усвоив в раннем детстве запрет на ошибку, они всю жизнь выбирают из знакомых мужчин самого-самого. Этот процесс выбора, в действительности позволяющий избегать принятия на себя ответственности за решение, отношения и риск ошибиться под вполне благовидным предлогом, что “замужество и вообще отношения — дело серьезное”, может продолжаться год, два, десять и так до тех пор, пока поезд не уйдет.

Заканчивая разговор о развитии личности и роли семейного воспитания в возрасте от одного до трех лет, я бы хотел ненадолго вернуться к сказанному в предыдущей главе. Если вы помните, мы обратили внимание на одно обстоятельство: уже в очень раннем возрасте младенец начинает “потреблять” и “присваивать” не только материнское молоко, но и то, что происходит вокруг него, что он видит и слышит. Это касается как взаимодействия родителей непосредственно с ребенком, так и друг с другом. Еще большее значение обретает данный аспект в период формирования автономии личности. Ведь ребенок, овладевая речью и обретая все большую физическую подвижность, получает возможность глубже и глубже воспринимать отношения взрослых. Он становится все более активным членом семьи. К концу третьего года жизни человек начинает воспринимать правила и нормы, по которым живет его семья, ее стиль жизни.

“Как показывают последние сравнительные исследования, характер и степень чувства автономии, которые родители могут сформировать у своего малыша, зависят от их чувства собственного достоинства и личностной независимости. [...] Для ребенка не столь важны наши отдельные поступки, его в первую очередь волнует наша жизненная позиция: живем ли мы как любящие, помогающие друг другу и твердые в своих убеждениях люди или что-то делает нас злыми, тревожными, внутренне раздвоенными”7.

Итак, главная проблема, которую необходимо решить ребенку в период жизни от одного до трех лет, — это формирование личностной автономии, антитезой которой являются сомнение и стыд. Полученный результат во многом определяет всю последующую судьбу человека. Если малыш с помощью родителей успешно справился с задачей, он получает поистине бесценный дар — “мужество быть независимым индивидом, который сам может выбирать и строить свое будущее”8.

Штурм и натиск” — проявления детской инициативы и ее влияние на жизнь семьи

Как только формирование автономии завершено, ребенок начинает активно пользоваться ею, проявляя инициативу. Этому способствуют развившиеся моторные навыки, обретенная возможность свободно общаться с окружающими и пробудившееся воображение, позволяющее в играх и фантазиях быть тем, кем в реальности маленький человек быть пока не может. Такой опыт и завораживает и пугает одновременно.

Во внешней жизни и жизни семьи инициатива ребенка ярко проявляется в том, что в советской возрастной психологии было принято называть кризисом трех лет или кризисом “я сам”. “Я сам” становится фразой, во многом определяющей поведение, пришедшей на смену “хочу” и “нет”. Проблемой для родителей в этот период является не только то, что ребенок настойчиво пытается перепробовать решительно все, включая вещи, объективно ему недоступные или опасные, но и то, что его становится “чересчур много”, он стремится заполнить собой весь мир, пытаясь вторгаться даже в интимную жизнь взрослых.

Не случайно Э. Эриксон выделял так называемый “модус вторжения” как доминирующий в детском поведении на данной стадии развития. Означенный “модус” включает в себя: “(1) вторжение в пространство с помощью активных движений; (2) вхождение в неизвестное с помощью всепоглощающей любознательности; (3) “влезание” в уши и головы других людей своими криками и воплями; (4) физическую атаку в отношении других людей; (5) а также первые пугающие мысли о том, чтобы ввести фаллос в женское тело”9. Лично я, правда, не считаю, что последний пункт присутствует у ребенка данного возраста в ясном и оформленном виде. Но об этом чуть позже.

В любом случае бесспорно одно: неуемная детская инициатива, подкрепленная бешеной энергией, создает немало трудностей даже для самых любящих, внутренне свободных и творческих родителей. Надо как-то перестраивать жизнь таким образом, чтобы сын или дочь не сделали вывод, что “всякая инициатива наказуема”, и в то же время не позволить им экспериментировать с электрическими ножами и оккупировать все наше личное время и пространство.

Стоящая перед нами задача сильно облегчается тем, что в три года (а тем паче в более старшем возрасте) ребенок уже достаточно развит для того, чтобы с ним можно было разговаривать и договариваться. Помните, мы говорили о контракте между супругами? Пришла пора заключить первый контракт между родителями и детьми. Однако любые переговоры требуют предварительной подготовки.

Подготовка к переговорам.

К какому типу личности

принадлежит ваш ребенок?

Итак, с чего начать? Как и в случае, когда мы впервые столкнулись с борьбой ребенка за свою автономию, на мой взгляд, необходимо прежде всего понять истинные причины его поведения, особенно тех аспектов, которые вызывают ваше недовольство или беспокойство. Как уже сказано, ведущей потребностью, влияющей на действия ребенка в этом возрасте, является проявление инициативы. Но ее конкретные особенности очень сильно зависят от все больше оформляющейся индивидуальности. В частности, от того, к какому психологическому типу принадлежит ваш сын или дочь. И здесь я хочу сказать несколько слов именно о типологии личности и особенностях каждого типа.

Существует много способов классификации человеческой личности. Я предлагаю вам остановиться на типологии Майерс — Бриггс, базирующейся на учении К.Г. Юнга о психологических типах. На мой взгляд, это наиболее последовательная, простая и в то же время точная система, удобная для использования в повседневной жизни.

Типология Майерс — Бриггс рассматривает четыре пары альтернативных базовых параметров, определяющих личность. Каждый человек появляется на свет с врожденной предрасположенностью к тому или иному параметру. Согласно Юнгу, эти параметры отвечают как генетической заданности, так и тому, в каких условиях ребенок окажется в первые минуты жизни. Его окружение оказывает влияние на то, в каком направлении станут развиваться личностные предрасположенности. В любом случае для нас с вами важно, что к трем годам предрасположенность личности к тому или иному параметру становится достаточно выраженной и влияет на поведение и реакции человека. Кроме того, мы должны иметь в виду, что предрасположенность к какому-либо параметру существует всегда. Однако это не исключает наличия личностных качеств и ресурсов, связанных с альтернативным параметром. Это становится очень понятным на примере праворукости и леворукости. Человек всегда либо правша, либо левша. Вместе с тем, каждый правша в большей или меньшей степени владеет левой рукой. И наоборот. Встречаются люди, способные даже писать, фехтовать или играть в теннис своей “нерабочей” рукой. Точно так же обстоит дело и с альтернативными парами в типологии Майерс — Бриггс. Рассмотрим эти пары подробнее.

Итак, первая из них — экстраверсия (Е) — интроверсия (I). Нужно отметить, что, в отличие от наиболее популярной трактовки данных терминов, в интерпретации Майерс — Бриггс речь идет в первую очередь не о том, как человек предпочитает проводить свое время вообще — общаясь с другими или с собой, а как он предпочитает проводить свое свободное время. То есть откуда он пополняет свои душевные силы. Где он черпает энергию — во внешних источниках или внутри себя. Например, писатель или физик-теоретик на протяжении очень большой части своей жизни могут пребывать наедине со своими мыслями и быть при этом выраженными экстра­вертами, отдыхая от профессиональной деятельности и восстанавливая свои силы и психическую энергию в шумных компаниях.

Различия между экстравертами и интровертами начинают отчетливо проявляться раньше других различий. Помните, мы говорили о грудных младенцах, предпочитающих спать в обществе? Научившись свободно двигаться и общаться, эти дети врываются в личное пространство родителей подобно урагану, постоянно требуя внимания к собственной персоне. Своим бесцеремонным вторжением в родительскую спальню малолетний экстраверт (не путать с малолетним преступником!) способен вывести из себя отца, даже если тот сам выдающийся представитель этого шумного племени. Для матери-интроверта такой ребенок может превратиться просто в ночной кошмар. И не только в ночной. В своем неуемном стремлении во­влечь всех и каждого в совместную деятельность даже взрослые-экстраверты часто не задумываются о том, хотят ли этого окружающие. Что уж говорить о трехлетнем ребенке! Естественно, что в общении с другими детьми и большинством взрослых он столь же бесцеремонен, как и с родителями. Это может приводить и, как правило, приводит к непониманию и конфликтам. Мало того, дети-экстраверты очень чувствительны к похвале и остро в ней нуждаются. Даже если их уже похвалили, скажем, за то, что игрушки аккуратно сложены, они готовы выслушивать одобрение снова и снова. Далеко не у каждого родителя-экстраверта хватит терпения на это. Тем более у родителей-интровертов. Однако игнорирование потребности экстравертированных детей в постоянном одобрении приводит лишь к тому, что они удваивают, утраивают свою активность, становятся еще шумнее и настойчивее и не отстают от родителей до тех пор, пока не получат очередное признание своей значимости. Пусть даже не в виде похвалы, а в форме родительского гнева или неодобрения.

С другой стороны, ребенок-интроверт тоже может доставить немало бес­покойства взрослым. Но уже, так сказать, тихой сапой. Объективная и естественная потребность таких детей к уединению, тишине, их немногословность и молчаливость сплошь и рядом внушают тревогу мамам и папам. Подозрения, что с сыном или дочерью что-то не так, что у них что-то болит, что они отстают в развитии от сверстников, и иные гипотезы в том же роде.

Эти апокалиптические мысли заставляют даже родителей-интровертов, которые сами не слишком общительны, развивать бурную деятельность. Без конца приставать к ребенку с вопросом: “Что у тебя болит?”, бесцеремонно вторгаться в его комнату, назойливо пытаться вовлечь его в игру или иную совместную деятельность, наконец, в крайних случаях — таскать по врачам и психологам. Между тем такое постоянное нарушение его границ со стороны взрослых заставляет ребенка-интроверта с удвоенной изобретательностью искать способы оградить себя от назойливых приставаний. Он еще больше замыкается в себе и все менее охотно идет на контакт. Есть прекрасный анекдот, иллюстрирующий проблему такого рода.

В английской королевской семье рождается наследник престола. Родители на седьмом небе. Ребенок растет красивым, крепким, но... не разговаривает. Врачи, светила детской психологии со всего света недоуменно разводят руками. Наступает седьмой день рождения принца. Он сидит во главе стола и неожиданно обращается к дворецкому: “А где же соль?”. Все замирают с открытым ртом. Опомнившись от первого потрясения, родители спрашивают:

— Сынок, почему же ты молчал до сих пор?

— До сих пор все было в порядке, — пожимает плечами мальчик.

Следующая альтернативная пара базовых параметров личности в типологии Майерс — Бриггс — сенсорность (S) — интуитивность (N). Она определяет способ, которым человек собирает необходимую информацию о мире. Согласно Юнгу, это одна из ведущих, определяющих функций человеческой личности. Основное различие между сенсорным и интуитивным типом состоит в том, что первые тщательно изучают детали и конкретные параметры явления, как бы складывают целую картину из отдельных кирпичиков. Вторые, напротив, предпочитают воспринимать картину в целом, окинув ее одним взглядом. Если что-то выпало при этом из поля зрения, то интуитивисту проще и удобнее добавить отсутствующую деталь, используя свое воображение и фантазию, чем снова и снова обращаться к предмету изучения. Можно сказать, что интуитивисты видят лес, сенсорики — отдельные деревья.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   13


База данных защищена авторским правом ©infoeto.ru 2016
обратиться к администрации
Как написать курсовую работу | Как написать хороший реферат
    Главная страница